Мосгордума предлагает, во-первых, перенести рассмотрение дел об экстремизме из судов присяжных в суды, состоящие из трех профессиональных судей. Во-вторых, запретить СМИ говорить на межнациональные темы. То есть, с одной стороны, дела об экстремизме передаются фактически на рассмотрение чрезвычайных судов, от которых нельзя ждать справедливости, а с другой — СМИ запрещается говорить о преступниках, например, сообщать об их национальной принадлежности.

Главное в предложении МГД — борьба против свободы слова, поскольку законопроектом блокируются любые общественные дискуссии о роли незаконной иммиграции и национальных меньшинств　в жизни общества. Тем самым государство и общественное мнение лишаются возможности своевременно отреагировать и исправить ситуацию в случае роста числа криминальных действий со стороны тех или иных социальных групп. Что плохо как для последних, поскольку они лишаются квалифицированной помощи со стороны правоохранительных органов, так и для государства в целом, потому что блокирование обсуждения острых проблем, в том числе и в сфере межнационального общения, ведет к росту ксенофобских настроений.

Законодательство должно отвечать морально-нравственным настроениям в обществе. У общества же отнимается право на правосудие, оно подменяется частным мнением, поскольку заявляется, что общество в лице присяжных не способно вынести свое решение.　 Т.е. этот закон противоречит общественной морали и выступает против самих принципов гуманитарного права. Таким образом, отрицается право общества на справедливый суд.

Чтобы быть эффективным, законодательство должно быть просто и понятно. Чем больше таких законов, объект которых человек не может понять без помощи экспертов, тем законодательство вреднее. Даже специалисты-следователи не могут определить, что такое социальная группа. Является ли сообщество «воров в законе» или педофилов социальной группой, а информация об этих группах может быть недостоверной с точки зрения их представителей?　

Второе. Нанесен очередной удар по свободе слова. В Вятской губернии следователь Нобель утверждает, что высшая исполнительная власть является социальной группой, по отношению к которой недопустима критика. Эксперт увидел признаки экстремизма в критике ввода войск в Грузию (обвиняемые утверждали, что власть за счет солдат пытается решить свои проблемы, и, если хочет ввести войска в Грузию — пусть посылает своих детей).

Обычный обыватель, журналист　 не может определить, что такое «социальная группа». Все это приведет к абсурду. Ну　 и наивно со стороны депутатов 　 полагать, что такие меры повлияют на улучшение общественной морали. Ненависть копится и проявляет себя наиболее жестко там, где никто не ждет.

Что такое Мосгордума? Кто-нибудь помнит, что такой орган в Москве существует? Кто-нибудь знает, чем этот орган занимается? Кто-то хоть раз пытался обращаться к «своему» московскому депутату? Кого ни спроси, не знают, вспоминают с трудом, никогда не обращались. Почему? Потому что никто этот орган не выбирал. А о своем существовании он напоминает крайне редко и обязательно каким-нибудь идиотским способом.

На этот раз напоминание связано с дикой инициативой введения «судебных троек» в процессах «против экстремизма». Никто не знает, что такое «экстремизм». Но заказ на «экстремизм» спущен сверху. Ведь нашей государственности грозят не коррупция, не олигархические порядки, не тотальное беззаконие, а некие «экстремисты» (теперь как-то стали стесняться говорить «фашисты»). Заказ активно исполняется следователями и судьями. Преимущественно русских людей пачками сажают за решетку. Кто-то по дури разрисовал «плохими знаками» стену; кто-то прилепил листовку, которую некие «эксперты» признали «разжигающей»; кто-то выступил на митинге, не зная, что задел социальную группу «высшая государственная власть». А кто-то просто нахулиганил. Теперь прокуроры отчитываются о проделанной работе «по экстремизму». Чем больше экстремизма, тем больше почета.

Организованная преступность уже мало кого интересует. Главное — экстремизЬм. Вот и в Мосгордуме нашлись чудаки, попавшие под воздействие этого поветрия. Ну что тут придумать? Конечно же, «ужесточение». Одно дело, когда подрались два татарина. Тут просто хулиганка. А вот если русский с татарином, то непременно ищи экстремизм. Найдется наверняка. Конечно, у русского. И тогда вместо хулигана образуется единица отчетности — опасный элемент, которому припаяют срок поболее, чем «социально близкому» хулигану.

Одна незадача: то и дело суды присяжных выносят «не те» вердикты. При всех возможностях обработки их сознания, при всех уловках в судебных процедурах. Что делать? Да просто убрать суды присяжных — и вопрос решен. Пусть судят «тройки». Причем тут граждане? Граждане в процессе могут только мешать профессионалам, которые могут судить о глубине вины уже по одной надписи на майке: «Я — русский».

Для бюрократии всех уровней все мы — ксенофобы. И даже наш интерес к национальности (героя, преступника, пострадавшего и т.д.) для них есть ксенофобия. Мы заражены ксенофобией как вирусом. Миссия же чиновников — изгонять этот вирус — упорствующих сажать и запрещать, непричастных изводить пропагандой «толерантности». Это бесовщина похлеще коммунистической. В ней какая-то животная ненависть к народу.

Пример Мосгордумы свидетельствует о глубочайшем абсурде, в который погрузилась власть, вводящая в раж чиновников (в данном случае в облике народных представителей, которые никого не представляют). Власть как будто задалась целью всюду и везде подчеркивать, что гражданам с ней делить нечего. Потому что этой властью уже все поделено без нас. И осталось лишь граждан «привести в исполнение». То есть — довести до уровня бессловесного скота. Лужковская генерация чиновников — вероятно, самая циничная и подлая в стране. Она сплотилась в организованную преступную систему. В этой системе мосгордумцам тоже надо что-то вкладывать в общак. Вот и вкладывают — абсурдные законодательные инициативы, от которых зажимают нос даже патентованные русофобы из Общественной палаты.

Если о Мосгордуме мы в большинстве своем не знаем и знать не хотим, то это нас объединяет. А еще нас объединяет вызревающее: «Всех вон!» То есть, без разбора — всех. Неважно, кто какими заслугами может похвастаться. Кто не против этой системы, тот за нее. А мы — русское (и не только) большинство — эту систему не приемлем. Поэтому она не приемлет нас. Мы без нее не только обойдемся, но и воспрянем. Она без нас рухнет. Пусть уж поскорее. Так надоели, так надоели…

Эта идея не нова, она в воздухе витает. Об этом говорил Медведев в Ставрополе в связи с изменением подсудности таких дел, в декабре были подписаны соответствующие бумаги, в феврале-марте инициатива Бастрыкина.

Я скептически отношусь к этим мероприятиям, так как я историк и знаю, чем заканчивались такие меры в Российской империи, при Александре II, Александре III. Терроризм — это же не просто девиантное поведение. Если не меняется идеологическая установка, не ведется идеологическая кампания, успеха не будет.

В Северной Ирландии успех был связан не только с действиям спецслужб и армии, но и идеологическими кампаниями в мягких формах в том числе.　 За терроризмом стоит недовольство жизнью, нужно искать причины, смотреть, откуда они растут. Где Шамиль Басаев? Да вот только что убили Саида Бурятского, и что — наступил мир в Ингушетии? Да все, кто начинал ичкерийское дело, уже мертвы, даже новое поколение — ну и что? Поскольку система управления строится по принципу «баш на баш», мы вам платим, а вы делаете вид, что у вас мир, ничего не получится. Пока не будет эффективной социальной, молодежной политики, успеха не будет.

Эти меры — не более чем пиар властей.　

Новый законопроект отражает линию поведения если не всей российской власти, то определенной части российской бюрократии, которая считает, что на кризис можно ответить единственным образом — усилением полицейских репрессий, которые могут предотвратить взрыв. Однако никакой нестабильности это не даст, поскольку единственным источником нестабильности будут разборки и противостояние внутри самой власти.

Эта инициатива укладывается в общую линию прочих событий, которые происходят в стране с точки зрения средств массовой информации и эволюции уголовно-процессуальной системы. «Справедливая Россия» никогда не поддерживала подобные инициативы, это меры надуманные, которые могут привести к сужению возможностей для ведения политической борьбы и не достигнут той эффективности, которая декларируется инициаторами. 　 В конечном итоге я думаю, что и государство не поддержит эти меры.

Мне кажется, что эти поправки направлены властью против оппозиционных сил. Последние события говорят об ужесточении политики в отношении оппозиции (разгоны митингов, аресты, задержания), эти поправки еще более усугубят положение оппозиции. Средства массовой информации если и раньше нельзя было назвать свободными, сейчас их загоняют в рамки, запрещая освещение социальных событий и критику власти.

Вызывает удивление мотивировка отмены суда присяжных по этим статьям. Если раньше, когда принимали суд присяжных, говорили о необходимости беспристрастного рассмотрения им дел, сейчас говорят о неспособности.

Хочется провести аналогию с Уголовным кодексом советского периода. Преступления, которые сейчас квалифицируются как терроризм, раньше относились к статье «хулиганство». Как только начала расти социальная напряженность, появилась статья «терроризм».

И сейчас нет экстренной необходимости в проведении таких мер и ставить СМИ под контроль. Цель поправок — выбить всех активных людей, не дать баллотироваться в депутаты, например.

Экстремистские материалы становятся основой избирательных кампаний. В Рязани распространяли листовки, в которых КПРФ обвиняли в призывах к гражданской войне. Кто их распространял — не стали выяснять, хотя сделать бы это было несложно.

Так что власть таким образом создает дополнительные условия для давления на оппозицию.

«Если выпало в империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря!» — некогда было сказано классиком. Возможно, во времена классика так и было.

Сейчас в столице империи иногда дают согласования на митинги, иногда не забирают во время одиночных пикетов, иногда не объявляют в розыск за листовки, критикующие в том числе тактику спасения заложников в Норд-Осте.

«Я училась на юриста, потому что думала, что можно бороться за права человека чисто в рамках правового поля. После принятия поправок в закон об НКО, ставящих некоммерческие организации под полный контроль государственных структур, я поняла, что это невозможно, — рассказывает моя собеседница, Татьяна Стецура. (В настоящий момент она исключена из Коллегии адвокатов республики Бурятия).

«Я рассчитывала, что могу что-то изменить, ведя журналистские расследования», — говорит моя вторая собеседница, Надежда Низовкина. — По мере обучения на юридическом (Низовкина, как и Стецура, выпускница улан-удэнского юрфака) я поняла, что при существующем антиэкстремистском законодательстве свобода слова сводится к свободе писать кулинарные рецепты, да и это право ограничено, поскольку рецепты допустим, узбекских национальных блюд кто-то может счесть разжиганием национальной розни».

«В 2006 г., после принятия ужесточающих закон поправок, экстремисты это даже не те, кто что-то взрывают, не те, кто кидают помидоры (хотя я не осуждаю их безоговорочно), а просто те, кто пишет и говорит. Причем к ответственности может быть привлечен кто угодно, — поясняет Надежда Низовкина. — Дело в том, что главным доказательством по экстремистским делам является так называемая экспертиза. Причем оценочное мнение эксперта, которое хорошо смотрелось бы в научном журнале, в учебнике, очень плохо смотрится в качестве главного доказательства на процессе. Особенно если это процесс, заканчивающийся приговором к тюремному заключению!»

Автор материала не может не проиллюстрировать данный тезис результатами психолингвистической экспертизы, проведенной впоследствии по делу самих Низовкиной и Стецуры (в настоящее время Надежда и Татьяна привлечены к ответственности за разжигание ненависти к социальным группам МВД, «уфсиновцы», ФСБ, армия). Сотрудники Забайкальской лаборатории судебной экспертизы, психолог Юлия Малинина и лингвист из БГУ Галина Судоплатова, легко нашли у Низовкиной и Стецуры «вербальный экстремизм». Интересно, что в подтверждении этого заключения не была приведена ни одна цитата из Низовкиной и Стецуры, состоящая более чем из двух слов. Действительно, зачем лишний раз поминать в официальных документах причины, по которым люди могут не любить милицию, вдруг они кому-то покажутся логичными.

Также эксперты обнаружили, причем у Низовкиной и у Стецуры одновременно, «несклонность обследуемых испытывать чувство вины и их нечувствительность к оценкам окружающих» (как это качество уживалось с «повышенным чувством справедливости», также найденным у Низовкиной и Стецуры экспертами, неясно).

Еще Судоплатова и Малинина сочли, что Низовкину и Стецуру характеризуют «хроническая злость и тревожность», «завышенная самооценка и выраженное честолюбие», «гипертрофированное самоуважение», «упрямство», «поглощенность идеями и фантазиями», и, как будто всего этого мало, они еще и «агрессивны и не видят в этом ничего плохого», каждая из них «проявляет себя настойчивой, раздражительной, независимой, несклонной забывать ошибки других личностью».

Действительно, только подобные личности могут не любить сотрудников УФСИН и возмущаться подвигами Евсюкова, не так ли?

Следует отметить, что обычным отрицанием 282-й статьи позиция Низовкиной и Стецуры не ограничивается.

«Я считала, что полностью оставлять оскорбленную сторону без защиты тоже нельзя, — заявляет Надежда Низовкина. — 　С моей точки зрения, информационные споры между частными лицами и правонарушения вербального характера, дела о клевете и об экстремизме, о личном оскорблении и о разжигании вражды между определёнными идентифицируемыми группами, дела об оспаривании достоверности общественно значимой информации и дела о нарушении неприкосновенности частной жизни так называемой желтой прессой — без исключения — должны быть изъяты из подведомственности судебной ветви совершенно.

Все они должны быть переданы для публичных разбирательств на независимом телеканале. Открытый, устный и обязательный характер производства (общее место декларации современной судебной системы) будет обеспечиваться путем отделения данной категории дел (точнее, не самих дел, а их рассмотрения по существу) от судопроизводства вообще. Каждый призадумается не раз, прежде чем сделать клеветническое или необоснованно оскорбительное заявление, предвидя неотвратимую обязанность отстоять его прилюдно, доводами разума и языком сердца».

Надежда Низовкина выступала с этим предложением на различных конференциях, например, в Львовском национальном университете на секции теории прав человека, в МГЮА на секции административного права, на региональной конференции демократической коалиции «Солидарность».

Данную идею Низовкина защищала и в своей дипломной работе. Сначала диплом не хотели допускать к защите, заявив, что он «вышел из юридических берегов и отклонился от темы», потом все-таки соизволили. Как сказала ее научный руководитель, С.В. Лозовская, концепция вербальных правонарушений никем из авторов еще не разрабатывалась, не имеет аналогов в мире, но проект телеканала «утопичен и с нравственной точки зрения неприемлем». Автору материала, как, впрочем, и Стецуре с Низовкиной, кажется, что безнравственно сажать людей в тюрьму за публичное высказывание своей позиции, однако у разных людей разные представления о морали, не так ли?

Естественно, результат расхождения личных моральных представлений с общепринятыми был достаточно предсказуем. К настоящему времени Низовкину уже успели поочередно уволить из изданий «Аргументы и факты в Бурятии», «Информ-Полис», «Шпилька». Увольнениями дело началось, но не кончилось.

«Первый раз слежка за нами началась в октябре 2007 года, после того, как мы расклеили листовки, посвященные годовщине Норд-Оста, — рассказывает Надежда Низовкина, — потом слежка периодически возобновлялась».

Особенно карикатурные формы, по словам моих собеседниц, контроль принял перед визитом в Улан-Удэ президента РФ Дмитрия Медведева.

«За несколько дней до его визита за нами начали так следить, что мы просто выпали в осадок, — рассказывает Надежда, — пройдешь переулок, смотришь, стоит человек и отзванивается по мобильнику, пройдешь еще переулок, еще один стоит-отзванивается, и так на каждом переулке, а еще выходишь из трамвая — один из людей, стоящих на остановке, тотчас идет за нами и тоже трубку на ходу достает. Так и провожали везде, пока мы не пришли на место встречи Медведева с населением, конечно, забрали сразу же, держали до ночи, пока высокий гость не соизволил уехать». Интересно, что в процессе этого задержания активисток не только допросили, сфотографировали и отдактилоскопировали, но и сняли у них отпечатки ступней ног (видимо, таким образом правоохранители хотели найти следы международного экстремизма).

Еще Стецуру и Низовкину забирали на одиночных пикетах в защиту Елены Маглеванной (журналистки, подвергшейся судебным преследованиям за описание пыток, практикуемых сотрудниками федеральной службы исполнения наказаний). Фемида, к которой возмущенные статьями Маглеванной УФСИНовцы обратились за защитой, согласилась, что заключенный Зубайр Зубайраев получил «резаные раны лица, рук и ног, дыры от шурупов в коленных чашечках и дыры от гвоздей в стопах ног» по своей собственной вине, из-за того, что сам «бился головой о стенку».

Задерживали Надежду и Татьяну и за пикеты против выдачи Каримовскому режиму духовного лидера мусульманской диаспоры Бурятии, Бахтияра Умарова, обвиненного узбекскими властями в организации демонстрации в Андижане (интересно, что во время расстрела этой демонстрации Бахтияр уже постоянно проживал в Улан-Удэ и имел российское гражданство). Ну и так далее…

Впрочем, административными взысканиями дело не ограничилось. За листовки, выпущенные на 23 февраля 2009 г., в отношении Низовкиной и Стецуры было возбуждено уголовное дело. Девушки были обвинены по ст. 282 УК за возбуждение ненависти к социальным группам «МВД», «УФСИН» 　(тюремщики), «следственные органы», «ФСБ» и «российская армия».

Интересно, что в листовках были упомянуты незаконная депортация чеченцев и деяния Буданова и Ульмана, однако наибольший гнев представителей правоохранительных органов вызвало не это, а разглашение маленьких, но приятных премий, назначенных в качестве «антикризисной» поддержки　милицейскому и армейскому начальству (от 35 до 160 тысяч рублей ежемесячно для военнослужащих, от 40 до 200 тысяч для милиционеров).

Позже к делу были приобщены статьи в защиту Бахтияра Умарова и Елены Маглеванной

Излишне говорить, что у подозреваемых изъяли компьютер, излишне уточнять, что не вернули. Низовкина и Стецура подали в суд, заявив, что доказательством по их делу является информация, которую сотрудники органов уже скопировали, а компьютер — это не вещдок, а рабочий инструмент, и его конфискация, даже временная — это не обеспечение нужд следствия, а злонамеренное «воспрепятствование профессиональной деятельности». Суд первой инстанции принял решение в пользу правоохранителей, суд второй инстанции отменил это решение, суд первой инстанции рассмотрел спорный вопрос снова и снова постановил — компьютеру под арестом быть!

В настоящий момент Низовкина и Стецура пытаются оспорить легитимность 282-й статьи через Конституционный суд.

«Данная статья не отвечает требованиям «правовой определенности», то есть должны быть четкие рамки, в которых она применяется, — поясняет свою юридическую позицию Татьяна Стецура. — Даже если не говорить о понятии социальной группы (под которое можно подогнать вообще все, что угодно), «нация» и «религия» — это сложные философские, этнографические, исторические понятия, которым невозможно дать четкого и однозначного правового определения. На практике это приводит к тому, что решение суда, а ведь цена этого решения — чья-то свобода, предопределяется заключением эксперта. Ну, а позиция эксперта, понятно, определяется заказчиком экспертизы».

Интересно, что 1 ноября 2009 г. в Улан-Удэ прошел антифашистский митинг. Поводом для возмущения было отнесение правоохранительными органами г. Москвы убийства уроженца Бурятии Баира Самбуева к разряду бытовых. В число организаторов акции, кстати, входили Надежда Низовкина и Татьяна Стецура. Более 500 участников мероприятия подписались под петицией с требованием внести в российское законодательство критерии, отделяющие убийство, совершенное нацискинхедами по мотивам расовой и национальной ненависти, от бытового убийства (жертвами нападений являются люди, чья внешность позволяет с очевидностью отнести их к представителям неславянской внешности; жертвы нападений не подвергаются грабежу; жертвы незнакомы с преступниками, не вызывают у них личной вражды; нападение происходит внезапно и безо всяких провокаций со стороны жертв; характер причиненных ранений в большинстве случаев одинаковый: это множественные ножевые ранения либо множественные удары тупыми предметами; нападающие чаще всего находятся в численном превосходстве; нападающие, как правило, действуют скоординировано, коллективными рейдами, либо спонтанно собравшейся массой; нападающих зачастую можно идентифицировать по специфической форме одежды, нацистским лозунгам).

Также подписавшие петицию потребовали привлекать к уголовной ответственности должностных лиц, квалифицирующих нацистские убийства и нападения в качестве хулиганских; а также в целом признать проблему расизма в России и не чинить препятствия ее гласному обсуждению.

Вместо выполнения этих требований Народный Хурал (парламент Бурятии) внес в Госдуму законодательную инициативу — ужесточить ответственность по 282-й статье, якобы для борьбы с нацистской пропагандой. Инициатива в данный момент рассматривается, а по статье проходят организаторы антифашистского митинга (они же — авторы петиции).

Сейчас Надежда и Татьяна находятся в Москве. «Когда мы отправлялись с вокзала, — рассказывают они, — нас провожал целый взвод сотрудников центра «Э» и милиции, факт нарушения нами подписки о невыезде был зафиксирован, мы опасаемся, что по возвращении будем водворены в СИЗО».

Впрочем, по мнению Надежды Низовкиной и Татьяны Стецуры, ехать все равно стоило: «Для нас было самым главным как можно шире рассказать о том, как ведется расследование возбужденного на нас уголовного дела. Выступить публично против 282-й статьи, как нелегитимной, цензурной. Несколько лет мы боролись против подавления свободы слова, против данной «экстремистской» статьи. Теперь, когда 282-я применена к нам, мы тем более не имеем морального права молчать!»

С точки зрения автора материала, привлечение организаторов антифашистского митинга по статье, якобы призванной бороться с фашизмом, служит лучшим доказательством их утверждения.

Следует отметить, что в марте 2008 г. в Улан-Удэ был вынесен приговор нацискинхеду Сергею Рябову. Этот деятель, реально участвовавший в нападениях на «инородцев», был осужден не за «нанесение повреждений средней тяжести» (доказательство чего имелись в деле), а за «разжигание» и получил год условно. Автор материала очень опасается, что последствия «разжигания социальной розни к сотрудникам милиции» окажутся для двух бурятских правозащитниц гораздо более суровыми.