КОММЕНТАРИЙ  К  МАТЕРИАЛАМ ФИЛОСОФСКОГО КРУЖКА КОМПАНИИ   ЭФКО,ЧАСТЬ 2

Открывая второй  семинар философского кружка ЭФКО

 ( https://yandex.ru/video/preview/17682707898281465928  ,  С.Н. Иванов  высказался весьма  и весьма категорично: «либо мы  вместе  найдём  основания  для  нового  созидательного  существования, либо цивилизация наша полетит вниз в саморазрушение. В точке, в которой мы сегодня находимся, технологические основания есть, а гуманитарных нет».  Таким вот образом высказана  была  идея  о необходимости  разработки  идеологической  основы некой  социальной  концепции, открывающей  для земной цивилизации путь  к устойчивому   существованию.

Попытку выйти именно  на гуманитарные основания   и предпринял в  своём сориентированном на  консервативное  просвещение докладе Б.В. Межуев. Симпатии к консерватизму, антиутопический  настрой  своего мышления   Б.В. Межуев  не  скрывает.  И тем не менее   утверждает, что «наступает время и наступает эпоха,  в которой мыслить себя вне утопии, мне кажется, будет нельзя». Базируется же  эта  его  убеждённость  на  том ,что  «ни  в  чем  так  не  проявляется  представление  общества  или отдельного  мыслителя…  или  народа  о  человеке,  о  том,  что является его сущностью, как наличие той или иной  утопии,  которая  в  этот  момент  становится  популярна.  Потому  что утопия  –  это  … концентрированное выражение того, каким мы хотим видеть человека». Более того, он  считает,  что «мы вступаем в эпоху, когда какая-то утопия рано  или  поздно  будет  реализована  ,  потому  что  в  лице  искусственного интеллекта  мы  получаем    …  коллективного  ускорителя,  который  будет резко  ускорять  …  социальные процессы,  устраняя  те  препятствия,  которые  мешают  человечеству  … достичь той или иной утопии, которую оно в этот момент считает для себя приоритетной».Оценивая те утопии ,что имеют популярность в нынешние времена, Б.В. Межуев   выделяет   две из них. Первая: «власть  должна  находиться  у  представителей  либо  военного,  либо разведывательного  сообщества,  то  есть  власть  не  должны  иметь  люди, которые занимаются бизнес-деятельностью, власть должны иметь только те люди,  которые  рискуют  своей  жизнью». Вторая, прямо противоположная точка зрения,   популярна  среди  представителей  бизнес-элиты. Неким  изводом  её    является  идея  «темного  просвещения»,  которую  высказывает  целый  ряд известных  американских  блогеров,  раскрученных  представителями  «цифрового бизнеса». Суть идеи: политическое общество должно строиться  как  корпорация.В  корпорации   же решения  принимает небольшое число  людей,  и  чем    в  наибольшей  степени политическое  сообщество  будет  приближено  к  частной  корпорации,  тем  в большей степени будет это общество идти по пути прогресса. И    «искусственный  интеллект,  к которому мы приближаемся, будет тестировать на реальность то, что  здесь  наиболее  популярно…  и,  главное, какой  образ  человека  стоит  за  каждой  из  этих  утопий,  какой  образ человеческого бытия и человеческого духа мы здесь имеем».

Все  утопии, рассмотренные  Б.Межуевым,  сводятся им к двум утопиям глобального  порядка.  Первая связывается с книгой Г.Уэллса «Люди  как  боги», где описана  утопия  бесклассового  общества, утопия  всеобщего  равенства - превращения всего человечества в интеллектуальный класс. Вторая – с книгой    Мориса Метерлинка  «Жизнь  пчёл, где описан   мир    разделения  на  определённые функциональные    группы. И, по  мнению  Б. Межуева, многие  сейчас    размышляют  над  тем,  что «искусственный  интеллект»    должен  пойти именно  по  этому  пути  –  «по  пути превращения нашего общества в это гетерогенное, тем не менее управляемое какой-то  коллективной  бессознательной  силой  сообщество.  Это  очень мощная и популярная идея, так она и называется – экоутопизм». 

 В  двух этих глобальных утопиях ,подчёркивает  Б. Межуев,  мы   видим  прежде всего «разное  представление  о  человеке. Либо  …  человек, ориентированный  на  трансценденцию,  человек  цельный,  воспроизведётся,  в том числе, и в результате той трансформации, которая есть сейчас, … либо  этого  не  произойдёт,  и  силы  дифференциации,  расчленения  и разделения удержат своё лидерство».

  На вопрос  же, что следует делать, исходя из консервативной  точки  зрения,  России, Б.  Межуев отвечает со  ссылкой на  работы Бердяева :«Смысл  русской  идеи  заключается  в  том,  что  русский человек  не  может  жить  культурой  отвлечённой,  жить,  чувствовать  себя комфортно как интеллектуал, как человек, занимающийся какой-то… интересной  престижной  работой,  сознавая,  что  рядом  с  тобой  находятся люди, которые заняты непрестижным и отчуждённым от всякого духовного существа состоянием. … Невозможность жить, сжиться  с  неравенством  и  является  в  некоторой  степени  русской  идеей... Сегодня  мы  живём  в  мире,  когда  неравенство  более  популярно,  чем равенство,  в  том  числе,  в  России.  Апелляции к советскому опыту, в основном – это апелляции к державности и к какой-то имперской мощи, но никогда не к идее равенства и какой-то, тем более, солидарности… Нужно  все-таки  понять,  что  эта  русская  идея  Бердяева  –  это,  в  какой-то  степени, может быть, было пророчество, которое должно было исполниться, но оно не исполнилось.  То  есть  нужно  было,  условно  говоря,  преодолеть  коммунизм, атеизм,  преодолеть  те  отрицательные  стороны  коммунистического правления,  не  разрывая  с  этим  чувством  той  утопии,  которое  все-таки сближает людей, делает их едиными, а не разделяет их на сословия, касты …    Именно  здесь  поиск  цельного  человека,..  поиск  человека  единого  перед  Богом, единого перед обществом, единого перед самим собой. И нам нужно сделать так, чтобы этот мощный ускоритель истории, который придёт 2030 году или в 2050 году, чтобы он нас продвинул именно к этому обществу, а не к тому, о котором  грезят  люди,  которым  нравится  неравенство,  иерархия  и разнородность».

 Совершенно очевидно,  что  в этом отчаянном  финальном  призыве Б.В. Межуева   все-таки вдуматься, вглядеться,  вчувствоваться, вдышаться   в советский  опыт  России,   пусть   и   не  в  самой  совершенной  форме, но присутствует одна из  основополагающих  идей  социальной  концепции Достоевского  - идея логческого сложения  трансцендентного  и имманентного   в  социальных моделях. Очевидно  и то,  что  цельный  человек, единый  перед  Богом, обществом и перед самим собой, о котором  ведёт  речь Б.В. Межуев,   это и есть  человек из  социальной  концепции  Достоевского.

  Доктор   философских наук Ванчугов В.В. отнёсся к суждениям Б.В. Межуева  о социальной  роли  утопий с пониманием    и даже попытался  повысить  их  статус   в системе научного познания - предложил рассматривать  некоторые  утопии  не  как  сказочки - страшилки, а  в качестве  специфической  формы мысленного эксперимента  -  «утопия как обозначение проблемы, которую мы до этого не замечали». Использование  же этой  формы  мысленного эксперимента  В.В. Ванчугов  жёстко привязал  к «искусственному интеллекту»(«И.И.»).  По  его  мнению  , именно («И.И.»  сумеет  решить  те проблемы,  которые накопились для нас- зафиксированы  и  описаны в утопиях.  «Да, это будет подлинный тест интеллекта: «А давай-ка, поработай над утопиями и антиутопиями» ...  Пройдёт тест или не пройдёт и  покажет,  какая  проблема  на  самом  деле  псевдопроблема,…  а  какая утопия на  самом  деле антиутопия,  а  антиутопия  –  это  утопия». 

   В этом  своём комментарии я заключаю  словосочетание  ИИ  в кавычки. И, пожалуй, именно здесь есть смысл объяснить,  почему я считаю  возможным  подобный жест в отношении одной из самых популярных ныне идей.

       Интенсификация использования электронно-вычислительных машин( ЭВМ),  которой  мы,  собственно, и  обязаны появлению этого бесцеремонного и задиристого словосочетания «И.И.», связана прежде всего  с двумя очевидными обстоятельствами – с доступом к  практически неограниченному по объёму  данным  и с   возможностью  их  обработки с фантастической  скоростью. Эти две  особенности и генерируют иллюзию  существования какого-то  особого, недоступного для человеческого естества   машинного интеллекта. Но   при этом вне поля должного  внимания оказывается важнейший  компонент всемогущества  ЭВМ – алгоритм(  или   модель обработки) , который  создавал ,  создаёт  и всегда  будет  создавать  обычный   и вполне естественный  интеллект( ЕИ). Да,  объем  данных и скорость их обработки   позволяют собрать в  одном расчёте  немыслимое количество данных  и  через  такой расчёт выявить  в этих данных связи,  как  реальные ,  так и наведённые. Но правила  расчёта, логику  сравнения промежуточных  результатов, то есть выбор такого или иного  пути дальнейшего  расчёта, будет  через  созданный им алгоритм определять исключительно естественный  человеческий  интеллект.   Именно  это  требует  кавычек в словосочетание «ИИ».   И речь  здесь  идёт  не только   о реальном   статусе    термина. Помещая  его  в кавычки, то есть подчёркивая  исключительно  иллюзорный , виртуальный  его  статус,   мы получаем  принципиальную возможность защиты  от  полчищ  проходимцев, которые, конечно  же,  не упустят возможность соединить потенциальную мощность ЭВМ  с какими-то специальными  разрушительными по  своей  сути  алгоритмами обработки. А еще лучше   вообще отказаться от этого термина  в пользу  того,  что когда-то было предложено Тьюрингом – машинный интеллект. И тогда вполне  можно обойтись  и  без кавычек. Поскольку, если   в словосочетании «ИИ»  очевидный  акцент  на  слове интеллект(  пусть искусственный, но   тем не менее интеллект   со всеми присущими ему свойствами, включая способность к  критической самооценке), то  в варианте  Тьюринга  акцент    с самой сути( интеллект)  явно смещается на   её качественную характеристику(  вроде как  и интеллект, но  не человеческий, а машинный  -  в принципе неспособный  выйти за границы  того, что в него вложено).

  Здесь вполне уместно  напомнить,  что даже  среди  энтузиастов «ИИ» достаточно распространённым  является представление о том, что модели «ИИ» ,увы,  исследуют  и анализируют   не  идеи,  а всего лишь закономерности.  Уже  одно это можно рассматривать в качестве  своего рода свидетельства   ограниченности     собственно творческих   возможностей « ИИ»  .  О такого же рода ограничениях свидетельствует  ( смотри    материал под заголовком «Культурная энтропия»: искусственный интеллект ведёт к вырождению искусства» , https://rossaprimavera.ru/article/7b4b7fa0 )  и проф. Эльгамаль,  под руководством которого  « при помощи ИИ и новых LLM-технологий»  была дописала… незаконченная 10-я симфония Бетховена. «Несмотря на все эти достижения, профессор сделал крайне негативный прогноз о том, что привлечение современных моделей генеративного ИИ для производства культурной продукции ведёт человеческую культуру отнюдь не к процветанию, а к росту посредственности и культурному застою. Он описал недавний эксперимент шведских учёных, в котором исследователи связали между собой две нейросети, одна из которых генерировала изображения по текстовому запросу, а другая делала текстовое описание полученной картинки. Цикл повторялся несколько  раз. Что показал этот эксперимент…  Независимо от качества исходного описания, ИИ очень быстро «забывал» исходное задание». По словам Эльгамаля, результаты этого эксперимента «наглядно показывают, что генеративные системы искусственного интеллекта в процессе своей работы стремятся к так называемой гомогенизации. Они улавливают на изображениях то, что наиболее знакомо и узнаваемо, а затем воспроизводят то, что легко воспроизводимо. В результате множество важных для человека деталей исчезают. Американский профессор подчёркивает, что нейросети были обучены на материалах, созданных людьми. При этом гомогенизация еще больше усугубится, когда ИИ начнёт обучаться на изображениях, созданных нейросетями» - «риск заключается в том, что произведения культуры, создаваемые ИИ, уже формируются таким образом, что отдают предпочтение знакомому, привычному и традиционному», — пишет Эльгамаль.

Исследование шведских ученых, по его словам , показало, что «использование ИИ приведёт к утрате разнообразия. Даже при активном включении человека системы ИИ всё равно отбрасывают одни детали и преувеличивают другие, ориентируясь на некий «средний» уровень». Эльгамаль утверждает, что «генеративный ИИ со временем будет все дальше скатываться к посредственному и неинтересному контенту». Ссылаясь на другое исследование, он указал, что «подобные проблемы наблюдаются не только в сфере искусства, но и в сфере образования»…

     Гомогенизация, утрата разнообразия, скатывание к посредственному…Эти    уже обнаружившие  себя  особенности   нрава «ИИ»,  особенности, подталкивающие    по существу его, генеративного,  к интеллектуальному  вырождению, к дегенератизации  , заложены, скорей  всего, в  машинной  природе   «ИИ» и прежде  всего  в этой его нечеловеческой способности  охватывать практически  неограниченные массивы    информации   в предельно сжатые   интервалы  времени. Именно   с этой  особенностью  связывались  все   самые фантастические  ИИ-упования.  И именно  она,  неизбежно ориентирующая  на  средний, медианный уровень  и надёжно   блокирующая  любую нетривиальность ,навесит, в конце концов ,на ИИ  кавычки –решительно    и жёстко ограничит его  собственно   творческий  потенциал, а значит, и  его  субъектность .Эти  космические  скорости обработки информации стали бы, возможно, абсолютным  благом, если  бы интеллектуальное  бытие  человека  оказалось  бы сущностью  наипростейшей – одномерной.Но увы,  увы,  без трех осей координат  и здесь  не обойтись -  так уж  человек  сформировался исторически. Познание  человеком мира  не сводилось к  познанию как  к таковому  -  созданию некоторой       физической ( в широком понимании этого слова)    модели  мира. Эта  модель   оказалась  в  тесных пелёнках  этики  и  эстетики .Так  что  описывать   и анализировать интеллектуальное  бытие  человека   приходится в  системе  трех координат:  собственно познание, этика, эстетика. Это в рамках искусственной  одномерной  модели машинный  разгул    и по мере   беспредельного роста скорости обработки информации может казаться  благодатным. В  реальных же  трёхмерных моделях этот  разгул  неизбежно становится  разбоем – рост  скорости  требует и будет требовать уничтожения следов   влияния этики  и эстетики, вынянчившего модель, что в общем-то  и находит  своё  отражение в гомогенизации,  в утрате разнообразия, в скатывании к посредственному.

 Можно считать,  что     именно  на эту же  тему  высказывается      и  А. Кутай (Дыхание дракона. Как сохранить человеческое в цифровом интерфейсе, https://ruskline.ru/news_rl/2026/02/06/dyhanie_drakona): «Сегодняшнее цифровое пространство напоминает глобальный конвейер, где любая сложная сущность – будь то человеческая эмоция или философская идея –  неизбежно сплющивается до состояния двумерного пикселя. В угоду скорости передачи данных интерфейсы безжалостно ампутируют контекст, порождая тотальное «уплощение» смыслов... Алгоритмическая среда работает как центрифуга, отсекающая «излишки»: нюансы, сомнения и экзистенциальную глубину»…«Цифровое «зло» XXI века лишилось классического облика…. Оно глубоко механистично. Это зло рождается в тот момент, когда живой человеческий запрос сталкивается с непроницаемой логикой алгоритма… В этой системе невозможно апеллировать к здравому смыслу, милосердию или контексту, потому что интерфейс их не распознает. Алгоритмическая бюрократия работает по принципу «логической мясорубки»: она поглощает нюансы вашей проблемы и выдает стандартизированный отказ, ссылаясь на непрозрачные протоколы. … В этой механистичности исчезает субъект, против которого направлено зло, – остаётся лишь системная ошибка, которую невозможно исправить, потому что система не признает самого понятия ошибки, если та укладывается в её код.»

      В этих резких суждениях  достаточно чётко выделена  главная  особенность  машинного интеллекта, которая,  скорей  всего,  и создаёт в принципе непреодолимую границу  между   этим  изобретением  человека  и  интеллектом  естественным. Суть этой  особенности  заключена,  похоже,   в   том, что  развитие и совершенствование  тоталитаристского по  своему духу  «ИИ» немыслимо без  покушения на   субъектность человека -    требует , если угодно, подавления  его   единичности. И в этом смысле идеология «ИИ» находится  в неразрешимом противоречии  с  социальной концепцией Достоевского.  

     Социальные построения Достоевского с их идеей преобразования социума на основе реализации   в жизни православных принципов социальных отношений  были достаточно строго оценены  и  им    сами -   в двух текстах: «Записки из   подполья» и «Сон смешного человека».   И оценены как бы с     позиций, несовместимых в принципе: с точки зрения   напичканного интеллектуальными заморочками    прагматизма человека подпольного   и   возвышенной    идеальности смешного человека.      В очень обстоятельном     исследовании «Сна смешного человека» Т. А.  Касаткиной (««Сон смешного человека»: личность как рычаг преображения мира https://www.dostmirkult.ru/images/DOST_2019-26-intern1.pdf

).     важнейшая   роль  принадлежит    представлению  о двойственной   природе  мировосприятия -  о  конкуренции  в этом  восприятии   ума  и  сердца. Загадочное восприятие сердцем  , к сожалению, Т. Касаткиной рационально не определено, что, конечно же, осложняет конструктивное использование этого понятия.    Если   попытаться описать познание, скажем, в системе   трёх   ортогональных координат: собственно познание, этика, эстетика, то   восприятие сердцем можно рассматривать как эстетизированное и нравственно опосредованное познание.  То есть собственно рассудочное   в познании сердцем отнюдь не исчезает, а берётся под контроль  или опеку эстетического и нравственного.    Нельзя исключать, что как раз сопоставление двух типов моделей реальности: линейной, собственно рассудочной и трёхмерной (рассудок -  этика - эстетика) и виделось Достоевскому за конфликтом ум-сердце. Но   такое понимание  и им не раскрыто, рационально не сформулировано. И существует только в виде намёков   - о спасительной роли   красоты, о необходимости нравственной оценки результатов познания.    Очевидно, что чисто рассудочное   познавание генерализирует наши представления, изымая из них всё   частное, единичное.  В то время как учёт этического и эстетического   моментов наоборот   их  как бы «индивидуализирует».  Такое восприятие, с ещё сохранившимся   влиянием субъективного,   и можно, пожалуй, называть сердечным.         Т. Касаткина ссылается  на рассуждение Достоевского на  тему  «ошибки ума  и  ошибки  сердца» из «Дневника писателя» 1877 года: «все споры и разъединения наши произошли лишь от ошибок и отклонений ума, а не сердца … Ошибки и недоумения ума исчезают скорее и бесследнее, чем ошибки сердца; излечиваются же не столько от споров и разъяснений логических, сколько неотразимою логикою событий живой, действительной жизни …Не то с ошибками сердца. Ошибки сердца есть вещь страшно важная: это есть уже заражённый дух иногда даже во всей нации, несущий с собою весьма часто такую степень слепоты, которая не излечивается даже не перед какими фактами, сколько бы они не указывали на прямую дорогу; напротив, перерабатывающая эти факты на свой лад…». Важно, что Достоевский говорит здесь исключительно об ошибках ума и сердца   и, видимо, поэтому у него   в двух типах мировосприятия особо отчётливо проступает то, что их принципиально разделяет -  явная   нравственная нагрузка    сердечного мировосприятия. «Заражённый дух»  и слепота, «перерабатывающая … факты на свой лад» -  именно об этом.   Ссылается Т. Касаткина  и на юношеские  суждения Достоевского  на эту  тему.      В тех  суждениях 17-летнего Достоевского ум и сердце действительно выглядят как   две    вполне автономные сущностные основы познания. Но приведённая запись из «Дневника» позволяет, кажется, допустить, что юношескую свою ортодоксальность    в этом вопросе Достоевский, возможно, преодолел   и от идеи сущностного разделения ума и сердца   готов отказаться.   Но Т. Касаткина такой качественный сдвиг, судя по всему, не признает и именно сущностное разделение ума и сердца рассматривает в качестве ведущего принципа миросозерцания Достоевского. Точнее, не столько не признает, сколько не замечает. И  более  того генерализует суждение Достоевского: « Это не просто ошибка сердца – это отказ от жизни сердца в пользу жизни ума ... Это ошибка сердца, подчинившегося уму»

          Нет слов, рассуждение Достоевского  из «Дневника» очень искусно спроецировано на определённую    часть сюжета «Сна» и вплетено в неё. Причём, противопоставление смешным человеком  жизни и сознания жизни   здесь и в самом деле    можно трактовать как противопоставление сердца и ума. Но ведь в тексте «Сна» это, пожалуй, единственное место, безусловно подталкивающее к такой   проекции.  И относится оно к заключительной части текста, к той, где Достоевским  в деталях описан   самопроизвольный процесс, что запустил   смешной человек одним только своим появлением на планете, где, казалось бы, устойчиво закрепилась совершенная, по законам сердца себя организующая - райская – жизнь.  То есть     генерализация Татьяны Александровны выстраивается    фактически   на     достаточно неопределённой, почти совсем не прояснённой рефлексией реакции смешного человека на случившееся с ним.

    Нельзя не отметить, что в тексте «Сна» можно обнаружить и другие фрагменты, в которых у смешного человека рассудок и сердце оказываются в противостоянии,  а два  типа  познания  и в самом  деле  предстают  сущностно   различными -   почти как у  семнадцатилетнего Достоевского.     Но иногда  такое   различие явно  отступает на второй  план. На  первый же  план   выходит  различие  между  правдой  и  истиной  -   действительно  главное, определяющее  замысел текста  «Сон    смешного   человека».        Истина  заключена  в    возможности  существования   такого  совершенного  сообщества  людей, которое  явилось   смешному человеку во сне. Принципиальная  возможность  такого сообщества  и  есть    то главное,  что  смешной    вынес в  жизнь  из  своего  фантастического сна. Эту   возможность он и называет   истиной.  Правда    же   в   том, что предельно   совершенное- идеальное -  сообщество людей оказывается предельно неустойчивым  - «дело в том, что я... развратил их всех!». Появление одного только субъекта из иного мира, то есть субъекта, не принимавшего деятельного участия в создании этого совершенства, а получившего его в дар, вызывает, можно сказать, лавинообразный   процесс   саморазрушения -  перехода из идеального состояния   в реальное. Этот процесс   описан во «Сне» достаточно подробно. И хотя нарекает его смешной человек грехопадением, он предстаёт как совершенно неизбежное возвращение к некой, да с большими издержками, но естественной норме. Именно  реальной, то есть живой  жизнью   легко  заражает   смешной  человек  жителей фантастически идеальной планеты. Результат   этого  процесса  назван   им   «откровением   правды»  ,  недоступным   ни   для  рассудка,  ни   для сердца.

А  начало этому процессу   было положено тогда,  когда   на улице к нему кинулась маленькая   отчаянно кричащая девочка      с просьбой о помощи: он  именно тогда практически убедился, что сознание, рассудок не в состоянии держать под полным контролем    чувство.   И это  можно, если угодно, рассматривать в качестве  доказательства принципиального различия знания  ума  и знания  сердца . Именно  сердечное  знание (связанная  с ним жалость к девочке )  ,  разрушило  ту  рациональную  схему , что смешной человек для  себя выстроил, и вызвало  сначала  его раздражение , а затем  и его рефлексию, которая спасла его от выстрела  в себя  и ,в конце концов,  наградила  его, можно сказать, вещим  сном об изумрудной планете,  в котором  пред ним  предстала не одна только правда, но и  истина. Смешной человек    во сне попадает по существу в ситуацию, которая уже частично приоткрылась ему наяву в эпизоде с девочкой.   И сон отождествляет эту ситуацию с гипотезой рая.

        … Объективность своего нравственного   чувства, какую-то странную, обескураживающую   независимость   его от рассудка он почувствовал. И потому вознегодовал- это нарушало   всю систему его миросозерцания.

  Именно противостояние ума и сердца («момент «поломки»»  их взаимодействия будет далее   иллюстрироваться   Т. Касаткиной публицистикой из «Дневника писателя» .     Анализируя эту публицистику ,она     и   выходит  на фигуру   общего человека («это человек, принадлежащий всем и не принадлежащий себе (или – именно за счёт принадлежности всем впервые по-настоящему принадлежащий себе») . Описанный   Достоевским в «Дневнике» « общий человек» доктор Гинденбург ( похороны этого «бедного, растратившего своё состояние на помощь нуждающимся оказываются богатейшими, пышнейшими из похорон, которые когда-либо видел город» )  становится   у  Т. Касаткиной  основанием для исключительного вывода: «способность отдать все вызывает преизобильную обратную отдачу. В сущности – хоть на мгновение, но создаёт рай на земле, создаёт то самое единение душ и сердец друг с другом и с целым вселенной, которое увидел на новой земле смешной человек». Это связывание истории Гинденбурга и сна   смешного   человека выглядит вроде бы вполне уместным, поскольку    жизненная философия Гинденбурга и в самом деле может   следовать из тех принципов, на которых держится социум изумрудной планеты. Но обратное, то есть безусловное следование   некоторых   всеобщих принципов   поведения из пусть даже самой совершенной единичной жизненной философии, далеко   не очевидно.  Скорее, очевидна иллюзорность такого следования. Мощная обратная отдача была возможна со стороны людей, оказавшихся в поле личности Гинденбурга -  он заражал их своим    человеческим совершенством. И конечно, иллюзорны любые надежды передать     такое совершенство без участия его носителя. Если разобраться, то Достоевский   в «Сне» косвенным образом о такой иллюзии   и высказался, описав   саморазрушение     идеального социума под воздействием всего лишь одно чужого, внешнего, случайно оказавшегося в этом идеальном. Т. Касаткиной все это прекрасно, видимо, понимается – о чём и свидетельствует её оговорка о рае «хоть на мгновение». 

     Нет смысла, да и необходимости, отрицать, что «Сон» появился в «Дневнике» не на пустом месте, что   текст «Сна» стал одной из форм размышлений Достоевского над теми   глобальными проблемами российского бытия, что, видимо, как-то по-особенному обострились для Достоевского в период его подготовки к написанию «Братьев Карамазовых».  «Дневник писателя», вполне мог играть роль своего рода «подготовительных тетрадей», где определённым идеям предоставлялась возможность относительно свободного существования, не стеснённого пока каким-либо      художественным замыслом. Татьяне Александровне, вне   всякого сомнения    удаётся воспроизвести элементы этой свободной жизни идей, любезных   мышлению и сердцу Достоевского. Но ею, видимо,  в  полной  мере  не осознается,  что  свободный  -  публицистический -  выгул   идей  в  «Дневнике»  у  Достоевского  подчинён всё-таки  определённому художественному  замыслу( романа   «Братья Карамазовы» прежде  всего).И  потому простые   связи( по ассоциации,  без  соотнесения с     художественным замыслом романа, пусть  тогда ещё только   на  дальних подступах обдумываемого)    при  всей  своей  внешней  привлекательности  могут оказаться  иллюзорными.            В   исследовании Т. Касаткиной, посвящённом «Сну смешного человека», влияние романа «Братья Карамазовы» практически не чувствуется.

    Личность  как    потенциальный рычаг преображения мира   и  как действующий  рычаг…  Достоевский эту разницу несомненно   понимал.   И потому останавливался    перед конкретизацией своей социальной концепции -  оставлял, прорабатывал её   только на теоретическом уровне.  Как  в  поэме о Великом  инквизиторе,  так и   в  тексте    «Сон  смешного  человека», который  ничто  не   мешает  рассматривать именно  как конкретную   теоретическую проработку отдельных  аспектов его  социальной  концепции. Ведь   в основе её лежит   не что иное, как идея исключительного влияния совершенного единичного на социум. Речь, правда, идёт об особом единичном – о Богочеловеке Иисусе Христе. Факт существования  в реальной  жизни  таких сверхидеальных   несвятых,  как  доктор  Гинденбург или воин Фома Данилов,    на подвиги которых  современники откликнулись с искренней,  а то и восторженной  поддержкой,    и   которые  были прокомментированы  Достоевским  в  «Дневнике» , не  могли не заставить  его   задуматься   о   реальной  силе воздействия  таких  людей  на  социум. И показать, что это воздействие, даже если оно существует, всегда краткосрочно. Ибо то, что называется греховным состоянием не только является результатом действия какого-либо соблазна, но и состоянием естественным, реализующимся самопроизвольно, спонтанно, беспричинно. В идеальном состоянии крайне сложно удерживать себя.  Да, оно заразительно, желанно, но, скорей, гипотетично, чем реально.  И крайне неустойчиво, легко обратимо в свою противоположность и даже не в неё, а в   нечто вполне нормальное. Ради демонстрации всего этого прежде всего и написан «Сон» - свидетельство понимания Достоевским фантастической сложности реализации его социальной концепции. 

        Т.  Касаткина   таких словосочетаний, как социальная концепция, не использует, но фантастическую сложность реализации влияния совершенного   единичного на социум несомненно признает. Но все своё   внимание   при толковании «Сна» концентрирует на заражении разъединением А эта абсолютизация разъединения (возведение его в ранг абсолютного зла) и есть то, что создаёт в исследовании Т. Касаткиной непреодолимую границу между «Сном» и романом. Поскольку   социальная концепция, представленная   в романе,  предполагает  выстраивание  единства   принципиально  разъединённых ( они  и есть  те  самые  лица) , а не  обезличенных единичных. Так что, если   в толковании «Сна» ориентироваться на роман, а не только на окружающую текст «Сна» публицистику, разъединение предстаёт    отнюдь не абсолютным злом.  Для  социума  это зараза, но  та,  против  которой тот должен  разработать  систему  эффективного противостояния. На такую  разработку  и  ориентирует  , если разобраться, социальная концепция Достоевского.

         Но  вернёмся  все-таки  к   описанию  и анализу  второго  философского  семинара  ЭФКО. Стремясь не только зафиксировать, но и    закрепить   созидательную роль  «ИИ» в познании,  В.В.  Ванчугов обращается к представлению  об: антропологической  революции ,  о  ситуации,  когда  «наряду  с  нами,  с  естественными существами,  присутствуют  искусственные  системы.  Люди  вступают  в интимные  отношения  с  искусственными  системами,  выбирают  их партнерами».  Но, скорее всего , нет и не  может быть здесь каких-то   особых, неожиданных отношений, потому что все здесь достаточно просто: чему  ЕИ  научит ИИ, то последний и будет  делать. Приблизительно  об этом же говорит и социолог Задорин И.В.:  чего он,  «ИИ» «дальше-то может, кроме того, что человечество выработало?»…

         Доктор  философских  наук С. А Смирнов межуевскую идею  утопий принял  без особого   энтузиазма: «Нужна инвентаризация не утопий, а поисков цельного человека…вопрос  заключается  в  том,  чтобы  не  порождать утопию,  а,  так  сказать,  вырабатывать  антропопрактики:  порождение, преображение  и  становление  цельного  человека...  Когда  человек пытается управлять собой, желанием своим, какой-нибудь  страстью,  потребностью.  Не  реактивно  ведет  себя…  И  здесь  начинает рождаться  вот  это  самое  человеческое,  отличное  от  биологического,  от первого рождения». И  в  связи с этим   предельно жёстко высказывается  об «ИИ»: «Зачем он вам?  ...  Это  еще  одна  сказка  про белого  бычка.  Почему-то  мы  очень  хотим  …  приписать  ему  качество субъекта: «вот искусственный интеллект, он там мыслит». Нам очень хочется делегировать новому вот этому самому чудищу,  своему  собственному  созданию,  … ответственность за все свои грехи. Вот очень хочется нам его наделить  субъектными  качествами,  чтобы  он  за  нас  все  делал,  решал, прогнозировал,  диагностировал,  писал  тексты,  дипломы,  еще  что-нибудь. …  И  пытаемся  мы  его  сделать  все  более  умным...И, разумеется, порождаем новую утопию...  Понятно,  почему.  -  потому  что  мы  не готовы  к  тому  христианскому  религиозному    выбору».

Как  видим, и  в рассуждениях С.А . Смирнова возникает  тема   цельного  человека, и  что  особенно важно,  звучит она  как тема  становления такого  человека,  и более того   - как  тема самоформирования  его. И  именно  с  таких позиций   С.А. Смирнов критически  оценивает  возможности  «ИИ» - приписываемые   ему  ничем не обоснованные  претензии на  субъектность.  И    в этой  своей последовательно выраженной  установке  на  самостановление  человека  С.А.  Смирнов  как раз и  воспроизводит одно  из основополагающих  положений социальной концепции Достоевского.

   Но  насколько надёжна эта ставка   на самостановление  человека?.. При попытке оценить реальные  возможности  в социальном   строительстве  отдельно взятого человека   мы вполне  можем сослаться  на   мнение М. Хайдеггера,  утверждавшего  , что человек вовсе "не господин сущего ", он всего лишь "пастух бытия"... И ценен  он, следовательно, не столько навешенными на него свидетельствами о правах , достоинствах, сколько способностью выделывать - пасти - бытие.      Сама же эта  идея выделывания бытия человеком   была сформулирована   за много веков до Хайдеггера  - в Нагорной проповеди... Тогда же был указан  и новый - христианский -   путь обустраивания бытия: иди против себя, против природных прав своих.  И тогда  же началось  грандиозное противостояние двух монотеистических мировоззрений: ветхозаветного  и христианского. Царство земное  или царство Небесное … Идеальность обмирщённая - идеальность души, выстроенная в некотором внешнем поле требований, заповедей, законов. Или идеальность запредельная, абсолютная, духовная и потому реальная в каждом только как внутренняя установка… Христианство именно на запредельно идеальной базе  решило  гигантскую бытийную  задачу - без каких либо посулов благ земных сумело завоевать полмира, укрепиться на русских землях - стало основой многих могущественных держав.

В христианстве на смену ветхозаветому Мессии–победителю приходит Мессия страждущий - христианский… Сын Божий, приносящий Себя в жертву ради людей, отказывающийся, по существу, от внешней власти над ними в пользу власти внутренней, обеспечиваемой красотой Его жертвы. В этом, скорей всего, и смысл  известного суждения Достоевского: красота спасёт мир… Красота самопожертвования… Красота самоограничения  ... Красота личного самоограничения - как отклик на Божественное Самопожертвование  Стесни себя, человек, и твоя природная гуманность одолеет твою природную бесчеловечность и откроет тебе путь в Царство Небесное... И в гуманистически организованное царство земное.    Царство Небесное - цель, земное существование - ключ к этому Царству . Таким, вот, образом,     вовсе не  в отвлечённых  суждениях  философов, а  в  Евангелие, соприкасаются   две   эти  сущности.  И  в этом  их соприкосновении  находят  разрешение  многие  проблемы -  такая, как ,например,  проблема  избранного народа. "Избранный народ ... не мог являться исключительным обладателем Царствия Божия, а мог быть только носителем его для передачи всему остальному человечеству". Носителем для передачи... В этих словах Льва Тихомирова  заключена и тайна христианства, и тайна неизбежного непримиримого противостояния   иудаизма и христианства. Им очень трудно  договориться  . Потому что для одних  избранность   связана  именно с  обладанием Царства Божия, и  как   объект  владения, это Царство  мгновенно   трансформируется в царство земное с его ничем, кроме закона, не стеснёнными возможностями... Для других  избранность -  несение идеи Царства  Божия для передачи, возможное только через собственное выделывание - через самостеснение. Без него же обмен первородства на чечевичную похлёбку был предопределён.

  Идея самостеснения,  таким образом,  является  основой евангельской  программы   выделывания как  отдельного человека,  так  и    человечества  в  целом. В  этом выделывании,  открывающем  путь  в   Царство Божие,  и   заключён,  с христианской  точки зрения,  смысл    словосочетания  "пасти  бытие". Выделывая  свое    бытие,  неси  идею  Царства  Божия для  передачи  другим  и  спасёшься…И именно идея индивидуального выделывания  через самоограничение  оказывается   несущей идеей  социальной концепции Достоевского.

        А кандидат философских наук, отец  Стефан  Домусчи, межуевскую идею  на философском семинаре ЭФКО активно поддержал: «На  мой  взгляд,  утопия  –  это  не  только  образ  идеального будущего,  но  и  образ  идеального  прошлого,  в  которое  в  будущем  человек мечтает вернуться. То есть, это мечта о рае, который потерян, … Мысли об утопии – это мечты о том, как должно быть организовано бытие. И,  конечно,  если  утопия  –  это  возвращение  в  рай,  то  понятно, почему  ничего  не  получается,  –  потому  что  такими  методами  в  рай  не возвращаются…  Для  христианства  естественно,  что человек призван развиваться. Но это раскрытие логоса Божьего, то есть того, что  уже  в  него  заложено.  Консерватизм  это    развитие,  когда  ты развиваешь то, что в тебе заложено? ». То есть  и принимающий межуевскую идею  о. Стефан  также фактически  выходит на несущую идею социальной концепции Достоевского. И  именно  потому, возможно, столь безапелляционны   его  суждения об  «ИИ»: «искусственный интеллект, на мой взгляд, никогда не будет обладать субъектностью..., Если искусственный интеллект – это то, что будет управлять человеком, то здесь ничего нового, потому что страсти уже достаточно давно им  управляют.  Искусственный  интеллект  будет  просто  более  изощренным техническим способом этого управления… Боюсь, что с искусственным  интеллектом  нас  ждёт  довольно  безрадостная  история, потому что, ориентируясь  на тексты, которых больше всего, он ориентируется на  довольно  посредственные  идеи…Поэтому если он учится на наших текстах, я ему и нам сочувствую. Дальше будет, на мой взгляд, только страшнее». Здесь очень точно подмечена  ориентация обучения «ИИ»  на  тексты , которых  больше  всего, то  есть на  средние , медианные тексты. В  этой ориентации и заключена принципиальная  ущербность «ИИ»-   безусловная ограниченность  его  собственно  творческих возможностей,  его не неинтеллектуальность ,  если угодно .На сию принципиальную ущербность обратил как-то в своём суждении об  «ИИ» внимание и М. Хазин, убеждённый, что  всё  ещё неоткрытое принципиально новое заключено не в медианной области распределений , а на их хвостах, которые и нужно  прежде всего изучать, которые прежде всего  и являются областью поисков   для неординарного    естественного интеллекта. 

   Подводя  итоги обсуждения,  Б.  Межуев также высказался и об «ИИ», подчеркнув необходимость в оценках «ИИ»  «какой-то  задержки консервативной» : «Уже  сейчас  этот  искусственный  интеллект  в лице  вот  этой  огромной  сети,  которая  социальная  сеть,  в  которую  мы  все вовлечены,  он  уже  сейчас  осуществляет  какие-то  действия,  которые подталкивают  нас  к  тем  или  иным  поступкам  –  пока,  может  быть, индивидуальным,  но  в  какой-то  степени  социальным ...  Что,  собственно,  самое  страшное  в  соцсети,  в интернете?  Это  объективизация  бессознательного.  И  мне  кажется, недооценивать это невозможно. Мы уже живём в обществе, когда нас кто-то, и  это  не  Бог,  толкает  в  какую-то  определённую  сторону.  …Причём,  я  не  думаю,  что  она  весьма  и весьма позитивна. Вот  для  того,  чтобы  на  самом  деле  остановиться,  понять,  что,  может быть, мы что-то упустили в нашей истории, может быть, мы  что-то  вот  там  не  доработали,  –  вот  это требует  некоторого  не  плытия  по  течению,  а  какой-то  задержки консервативной  и  понимания  того,  что,  в  общем,  этот  искусственный интеллект действительно, возможно, придётся перенаправлять.»

Отвесил свою оплеуху «ИИ» и  Пущаев Ю.В.: «Вы  никогда  не  научите  искусственный интеллект нравственности. Тем более в ее христианском понимании. А высший  этический завет христианский,…   – это когда  невиновный  страдает  за  виновного. Совершенно  невиновный человек  почему-то  приносит  себя  в  жертву,  чтобы  защитить  и искупить виновного. Это рационально объяснить невозможно. Но люди так делают,  и  пока  они  делают,  они  продолжают  оставаться  людьми  в  той  или иной степени».То, о  чем ведёт  здесь  речь Ю.Пущаев, есть  не что иное, как наивысшая форма самоограничения –ведущий  принцип  Благой  Вести  и  социальной  концепции Достоевского.  И Ю.Пущаев  абсолютно  прав, «что никакой искусственный интеллект даже близко  рядом  с  этим  не  будет  стоять.  Какие-то  алгоритмы,  конечно,  могут заложить  там  инженеры  по  поведению,  но  всегда  действительно  не  будет субъекта в этой паутине алгоритмов.»

И наконец, тему «субъектность и «ИИ»»  , опираясь  на  сформулированный  им закон сохранения субъектности,  очень  эффектно  и опять-таки в очевидной, хотя и не названной, связи с несущей идей социальной концепции Достоевского, прокомментировал  социолог И.В.Задорин:   «В  замкнутой  системе  конечного  числа субъектов  общий  объем  субъектности  сохраняется.  Это означает,  что  увеличение  субъектности  власти  одного  из  всегда  связано  с уменьшением другого …  Когда  мы  говорим  о наделении  или  ненаделении  субъектности  искусственному  интеллекту,  то …оно  очевидно  связано  с  уменьшением субъектности человека. То есть, он настолько будет мощным, и настолько он будет обожествлен.., насколько человек сам отдаст ему эту самую свою субъектность, насколько он сам откажется от своей  субъектности  .  Мы сейчас в этом смысле действительно в замкнутой системе вместе с искусственным  интеллектом,  порождённым  нами,  но  он  пока  все-таки недосубъект,  но  мы,  в  принципе,  можем  так  себя  повести,  что  станет.  И  в этом  смысле  станет  доминировать». 

ЧИСЛО            ПОСЕЩЕНИЙ		ПОИСК  ПО САЙТУ на сайте  в интернете
НАПИСАТЬ        АДМИНИСТРАТОРУ                   САЙТА	Рассылки Subscribe.Ru Советую прочитать	©ВалерийСуриков